Суд закрыл "Новое величие"

Сегодня Люблинский суд Москвы оглаcил приговор по делу “Нового величия” – якобы экстремистской организации, созданной несколькими молодыми людьми. Почти вся доказательная база обвинения строилась на показаниях одного из участников организации, которого остальные члены “Нового величия”, их адвокаты и правозащитники считают провокатором, возможно, связанным с силовыми структурами. Решение суда почти полностью соответствует требованию прокуратуры. Руслану Костыленкову назначено 7 лет колонии общего режима (вместо 7,5, которые требовало обвинение), Петру Карамзину – 6,5 лет колонии, Вячеславу Крюкову – 6 лет колонии. Дмитрий Полетаев и Мария Дубовик получили по 6 лет условного срока, Максим Рощин – 6,5 лет условно, Анна Павликова – 4 года условно.

 

Дело “Нового величия” и приговор по нему обсуждали правозащитник Николай Кавказский, журналист, соорганизатор движения "Марш матерей" Евгения Лавут, адвокат Каринна Москаленко и один из участников дела Сергей Гаврилов.

Сергей Добрынин: Давайте вспомним, как развивалось дело "Нового величия", его основные этапы в сюжете Анны Хламовой.

Сергей Добрынин:

 

 Этот сюжет мы готовили, когда еще приговор оглашался, мы не знали сроки. В итоге они почти такие же, как запрашивала прокуратура. Понятно, что надежд на оправдательный приговор было мало у всех, их в России почти не выносят. Но надежды на то, что сроки будут либо существенно меньше, либо будут условными у всех фигурантов, были?

Николай Кавказский: Да, я надеялся на то, что судья скинет хотя бы по году каждому. Но как оказалось, полгода скинули Костыленкову, которому больше всего запрашивали, и полгода Полетаеву, которому дали условно. На самом деле сегодня я был у суда, туда пришло человек двести, в том числе различные лидеры оппозиции, там был и лидер партии "Яблоко" Рыбаков, и Яшин, и Гудков, многие другие. Я думал, что как-то власть даст все-таки сроки поменьше из-за общественного давления. Но, видимо, Кремль решил показать, что он не поддается общественному давлению, назначили такие сроки – это такая оплеуха гражданскому обществу. Я думаю, что нам не надо поддаваться панике из-за этого, а нужно последовательно добиваться того, чтобы эти ребята оказались на свободе. Потому что будет еще апелляция, кассация в обязательном порядке рассматриваться. Нам надо проводить гражданскую политическую кампанию, направленную на освобождение этих ребят.

Сергей Добрынин: Каринна, я читал ваше интервью на "Эхе Москвы", которое буквально вчера вышло, вы там говорили, что, по вашим наблюдениям, суд ведет себя достаточно непредвзято, дает возможность высказаться разным сторонам и так далее. Вы сказали, что вы не уверены в справедливости приговора. Теперь в приговоре, который мы услышали, есть следы этой непредвзятости, о которой вы говорили?

Каринна Москаленко: Я именно поэтому вчера и сделала свои предположения о том, что я не нахожу этот суд абсолютно справедливым. Просто с течением времени, видя сопротивление защиты, председательствующий начал каким-то образом считаться с нами, предоставлять нам возможность высказаться и предоставлять нам внешние формально равные условия с обвинением. В то же время я оговорилась, что это было, скорее всего, видимостью, потому что когда дело касалось основного свидетеля обвинения, так называемого агента-провокатора, то суд не смог обеспечить защите нормальные условия его допроса. И это очень важно. Дело в том, что есть определенные минимальные стандарты допроса даже засекреченных свидетелей. Во-первых, засекречивание так называемого Константинова, его не надо было секретить – это чистое лицемерие, потому что ребята его прекрасно узнали. Мы уже даже имеем полные данные о его личности и все его вымышленные и даже подлинное имя. Поэтому сделано это было, как я уже вчера говорила "Эху Москвы", для того, чтобы не дать нам возможность допросить его по правилам перекрестного допроса, когда мы видим его, мы видим его реакцию на наши вопросы и обстановку, обстоятельства, в которых он дает показания.

Есть твердо сложившаяся практика Европейского суда, дающая понимание того, как такого рода допросы должны были бы производиться. Европейский суд не исключает в некоторых случаях необходимость засекречивания свидетелей, но защита должна видеть чело, который дает показания, он визуально должен быть виден участникам процесса, которые будут спорить по поводу смысла его показаний. Обвинение хорошо знает этого свидетеля, но защита его не видела и не имела возможности ставить ему вопросы так, чтобы видеть, как он на них отвечает, с помощью каких бумаг, с помощью каких людей. Это серьезнейшее нарушение. Я говорила вчера и о других отступлениях от принципов справедливого судебного разбирательства. Я лишь сказала, что поначалу процесс носил очень жесткий, конфликтный характер, но постепенно защита сумела отстоять свое право на то, чтобы ее слушали, ей давали высказываться, ее некоторые ходатайства удовлетворяли.

Я вам приведу такой пример, вы будете судить о том, справедливо это судебное разбирательство или нет, отвечает оно стандартам или нет. У нас в деле есть большое количество протоколов обысков, протоколов изъятий и ни одного понятого не было вызвано. Причем суд ходатайство защиты удовлетворил. Мы требуем подтвердить доброкачественность этих доказательств, мы требуем подтвердить подлинность тех данных, которые содержатся и достоверность тех данных, которые содержатся в протоколах. Ни один понятой в зал судебного заседания не явился. Я не говорила вчера об этом, потому что мне важно было на тот случай, если суд не услышал защиту, хотя защита была очень убедительна и в ходе судебного следствия, и в прениях сторон, если суд не услышит нас, то у нас есть на запасном пути тот бронепоезд, который мы приберегли. Это много чего.

Сегодня суд в приговоре ссылался не только на Константинова, он большую часть времени посвятил показаниям свидетеля Ребровского. Во-первых, разделение дел Ребровского и остальных фигурантов было незаконным, с нашей точки зрения, мы беремся это доказывать дальше. Во-вторых, Ребровский – это было очень значимое явление для этого процесса. Ребровский изменил свои показания, отказался от оговора, от самооговора. И это происходило настолько спонтанно в зале судебного заседания, что, по-моему, это произвело впечатление не только на публику, но даже на судью. Я думаю, что не отразить в приговоре суда, что Ребровский изменил свои показания и сослаться на его показания на предварительном следствии – это серьезнейший дефект приговора. Есть и другие моменты.

Сергей Добрынин: Как я понимаю, суть дела сводится к тому, что некий провокатор фактически сам придумал организацию, вовлек в нее молодых людей, потом их же сдал. Его роль как провокатора была в итоге описана в приговоре?

Каринна Москаленко: Приговор надлежит еще изучать очень внимательно. Судья, как это иногда случалось у него в процессе, вдруг начинал очень тихо говорить. Сегодня мы пытались услышать судью и слышали через слово. Этот документ большой, длинный, от этого он не убедительнее, но его необходимо изучить досконально. На сегодняшний день, пока он еще не выдан, только один адвокат успел получить приговор, больше никому не выдали, как только мы изучим этот приговор, мы будем его детально анализировать, детально критиковать в нашей апелляционной жалобе. Надеюсь, вы понимаете, что апелляция неизбежна.

Сергей Добрынин: Николай, вы сказали, что сегодняшний приговор не повод паниковать, но действительно приговоров, к сожалению, выносится много, обвинительных преимущественно. Можно ли сказать, что это какая-то веха? Фактически молодых людей осудили за мыслепреступление. Они, где-то общаясь между собой, в каком-то помещении, снятом провокатором, как мы догадываемся, что-то такое говорили, какие-то оппозиционные вещи. Анна Наринская, одна из организаторов движения "Марш матерей", сегодня вела трансляцию из зала суда, она написала, что в приговоре слово "оппозиционный" фактически употребляется в значении "виновный". Это не является некоей вехой, что скоро за анекдоты будут судить тоже?

Николай Кавказский: Я думаю, что на самом деле вехой явилось то, когда появились эти дела, дело "Нового величия", дело "Сети". То есть власть стала действовать так же, как сталинский режим в начале 30-х годов, когда он стал сам придумывать Трудовую крестьянскую партию, Союз меньшевиков, Промпартию, еще даже блокировать их. Я не знаю, скоро, наверное, сблокируют дело "Сети" и "Нового величия", что они вместе хотели свергнуть Путина насильственным путем. Когда это все стали фабриковать, тогда уже стало ясно, для меня было очевидно, что будет обвинительный приговор. Хотя это все выбивалось под пытками. Применение пыток – это тоже определенная веха.

Сергей Добрынин: Давайте напомним, откуда мы знаем про пытки, кого именно пытали. Я так понимаю, что пытали Руслана Костыленкова, которого следствие назначило главным "Нового величия".

Николай Кавказский: Его изнасиловали молотком. Я когда первый раз увидел это видео, его слили, где он во всем признается, было очевидно, почему он так делает. Видимо, не выдержал пыток. Вряд ли кто-то выдержит. Это прямо как из "1984" Оруэлла. Раньше все-таки путинский режим, когда было "Болотное дело", не было таких системных пыток. Сейчас режим становится все жестче, использует более изощренные методы, потому что он видит подъем гражданского общества. Он видит, что появляется все больше молодежи, даже несовершеннолетних, которые начинают интересоваться политикой. Общество становится менее атомизированным, возникают какие-то небольшие кружки в регионах. Власть просто показывает, что любой ваш кружок, любое объединение по интересам, даже если оно будет просто оппозиционное, выходить в одиночные пикеты, как ростовское дело, два человека вышли с плакатом, их обвинили в массовых беспорядках, они получили тоже реальные сроки. То есть власть всеми способами будет пытаться препятствовать тому, чтобы гражданское общество самоорганизовывалось, чтобы оно политизировалось и так далее. Это реально одна из форм государственного террора. Чем больше мы будем сопротивляться этой власти, тем больше они будут пытаться нас запугивать. Но опять же мы не наблюдаем сейчас массовых каких-то репрессий, они именно точечные, чтобы запугать, чтобы показать, что даже самое безобидное участие в одиночном пикете может обернуться уголовным делом, как сейчас возбудили уголовное дело против Юлии Галяминой по "дадинской" статье. То есть просто продолжается этот беспредел.

Сергей Добрынин: Но при этом эти точечные репрессии, судя по всему, пока что не вполне достигают цели. Например, сегодня у Люблинского суда собралось достаточно много людей, журналистов и активистов, некоторые даже были задержаны. Сейчас у суда находится мой коллега Никита Татарский, который провел здесь почти весь день. Как восприняли приговор пришедшие поддержать обвиняемых?

Никита Татарский: Тяжело встретили этот приговор люди, которые пришли поддержать обвиняемых по делу "Нового величия". Если все начиналось довольно бодро, пришло, наверное, больше трехсот человек, на мой взгляд, даже проходили некоторые акции. Например, один молодой человек в форме полицейского принес манекен, в обнимку с которым он читал стихи, а потом символически перерезал этому манекену горло, после чего этого акционера задержали. Другие активисты спустя некоторое время на заборе парка напротив здания суда повесели баннер "Свободу политзаключенным", который буквально через несколько секунд сорвали полицейские. В целом была атмосфера некоторой приподнятости. Очень много было знаменитых людей здесь, общественных деятелей, деятелей культуры. Как-то все ожидали либо меньших сроков, либо вовсе условных сроков. По-моему, были воодушевлены тем, что собрались в таком количестве. Однако когда прозвучали первые цифры, когда стало ясно, что сроки практически совпадают с запрошенными обвинением, повисла буквально тишина, которая изредка прерывалась таким неуверенным скандированием "Позор, позор!", и снова тишина, у людей просто погасли лица. Конечно, все говорили, что рады за тех, кто получил условные сроки, тех, кто смог сегодня выйти на свободу, например, радовались за Анну Павликову, которая озвучила два своих главных плана на завтрашний день. Она мечтает о том, чтобы увидеться с Константином Котовым, возможно, у нее будет завтра свидание. Второе, что она мечтала сделать все это время, – это пойти в магазин и самостоятельно купить себе что угодно, хотя бы бутылку воды. В итоге все расходились расстроенные. Минут 40 назад здание Люблинского суда полностью оказалось пустым. Все готовятся к апелляции, все говорят о том, что нужно собирать больше людей, чтобы их услышали, чтобы их заметили. Сегодняшнее решение было встречено как безусловное общественное поражение.

Полная расшифровка программы будет опубликована 7 августа.